ЎЎЎ Антаніна Малюціна. Адам Шыманскі ў Сыбіры. Койданава. "Кальвіна". 2023.

 

    А. Малютина

                                                   АДАМ ШИМАНСКИЙ В СИБИРИ

    «Из чужих стран уже давно самой популярной у нас является Сибирь... Почти не было семьи, где отец, брат или сын не были бы в Сибири», - отмечал польский критик Талько-Гринцевич («Поляки как исследователи Дальнего Востока». Краков, 1924).

    В отдаленный край Российской империи судьба забросила и польского писателя Адама Ивановича Шиманского (1852-1916). Сибирские архивные документы знакомят нас с его разъездами по Сибири и пребыванием в городах Якутске, Киренске, Балаганске. Один из документов, хранящийся в Иркутском архиве, раскрывает причины его ссылки. Это дело Департамента полиции Министерства внутренних дел, начатое 23 февраля 1879 г. и оконченное 26 июня 1885 г., - «О государственном преступнике Адаме Шиманском». В секретном предписании из исполнительного отдела Департамента полиции от 19 января 1879 года за № 642, подписанном управляющим Министерством внутренних дел, говорилось:

    «Государь император по всеподданнейшем докладе Министром Юстиции дела об организации кандидатом прав Адамом Шиманским в пределах Царства Польского тайного общества с преступными политическими целями, Высочайше повелеть соизволил разрешить настоящее дело административным порядком, приняв указываемые Высочайшим повелением административные меры в отношении лиц, виновных по настоящему делу, и согласно ему, между прочим, Шиманского выслать на жительство под строгим надзором полиции в Восточную Сибирь.

    В исполнение такого Высочайшего повеления, сделав сношение с варшавским генерал-губернатором о высылке Шиманского в ведение Вашего Превосходительства, я считаю долгом сообщить об этом Вам, милостивый государь, покорнейше прося сделать распоряжение, чтобы Шиманский, по прибытии в Иркутск, был назначен в один из таких отдаленных пунктов Восточной Сибири, где за ним мог бы быть учрежден строгий и действительный надзор» (Госархив Иркутской области. Ф. 24, оп. 3, д. 585, связка 2240. Дальше - ссылки по материалам ГАИО).

    Из этого документа видна и дальнейшая судьба ссыльного. Шиманский обращался к варшавскому генерал-губернатору с просьбой назначить ему местожительство в одной из южных частей Восточной Сибири ввиду болезни, но тот предоставил решить это дело генерал-губернатору Восточной Сибири, который отклонил ходатайство и определил местом ссылки город Якутск.

    Больной плохо чувствовал себя в каземате Иркутского тюремного замка и подал новое прошение о скорейшей отправке его по назначению, так как состояние здоровья требовало пребывания на открытом воздухе. Пока же он просил поместить его в тюремную больницу или разрешить прогулки во дворе тюрьмы. Кроме того, Шиманский ходатайствовал о дозволении видеться с некоторыми людьми, проживающими в Иркутске, и о возвращении отобранных у него книг, писем, бумаг. По всей вероятности, среди жителей Иркутска Шиманского интересовали в первую очередь земляки, которых здесь было немало. (Сейчас в этом городе существует улица Польских повстанцев, а в построенном ими костеле открывается Музей польской ссылки).

    24 июня 1879 года, в сопровождении двух ефрейторов Иркутского местного батальона, Русанова и Боякова, Шиманский прибыл в Якутск. Хотя ссыльный имел дворянское звание, средств к существованию у него не было, и он обратился к губернатору Якутской области генерал-майору Г. Ф. Черняеву с просьбой разрешить ему заниматься торговлей и выдать для этой цели взаймы небольшую сумму из благотворительного капитала. Как водится, прошение пошло по инстанциям. Генерал-губернатор Восточной Сибири вступил в переписку с самим министром внутренних дел. Мелочная торговля без отлучек с места жительства была разрешена, а в пособии отказано, хотя речь шла всего о 72-х рублях (решили, что средства ссыльный получит от торговли, а они были нужны именно для ее начала). Это не устраивало Шиманского, и в конце года он подает новую просьбу: «... разрешить... выдачу билета на Олекминскую золотую систему, где мне в одной из тамошних приисковых контор предлагают занятие». Последовал отказ: ведь проситель считался «главным деятелем в образовании в Варшаве антиправительственного заговора». На представителей власти не подействовали такие веские аргументы, приводимые в прошении, как, например, следующие: «до сих пор не могу себе найти положительно никакого занятия, которое могло бы доставить мне необходимый кусок хлеба»; «несколько месяцев живу уже исключительно на деньги, выручаемые из продажи платья и белья. Через месяц мне угрожает голод».

    Прошло полгода... Из Якутска в Иркутск полетело сообщение, что Шиманский 4 июля 1880 года вступил в законный брак по обряду православной церкви с государственной преступницей Надеждой Николаевной Смецкой. В XXII главе четвертого тома «Истории моего современника». В. Г. Короленко рассказывает о своей встрече в Якутске с Шиманскими, пригласившими его остановиться у них на квартире. Здесь приведен любопытный штрих из прошлого Смецкой - деятельницы народнического движения, состоявшей в женевском кружке бакунистов: «... Она была очень горячего нрава и прославилась в эмиграции пощечиной, данной на улице одному из видных лавристов, писавших резкие статьи против Бакунина». Короленко останавливается на ее портрете: «Смецкая была женщина красивая и дворянски породистая. Ее большие глаза по временам еще вспыхивали прежним огнем». В это время ей было около тридцати лет, она была года на два старше своего мужа. Ребенку Шиманских шел второй год... Вечером в марте 1883 г. к ним пришли знакомые, и в этой компании В. Г. Короленко прочитал вслух только что написанный им рассказ «Сон Макара», оставивший глубокий след в памяти Шиманского. В «Истории моего современника» сообщается, что Шиманские оба умерли от душевной болезни: Надежду Николаевну эта болезнь, нередко постигавшая ссыльных, сломила раньше – в 1905 году, муж пережил ее почти на 11 лет.

    Отмеченный В. Г. Короленко «горячий нрав» и романтический характер Смецкой сказались в совершенном ею побеге из Иркутска вместе с Василием Заком вечером 11 июня 1879 года. Оба они состояли под надзором полиции и были на поручительстве у влиятельных лиц. Так, Смецкая «была на поручительстве действительного статского советника Усольцева». У бежавших были отобраны позднее географические карты Нижнеудинского и Балаганского округов, Азии и течения реки Ангары, «Сборник историко-статистических сведений о Сибири и сопредельных с нею странах» и другие материалы, которые свидетельствовали о том, что побег был задуман давно. Донесение об этой самовольной отлучке из места ссылки сопровождалось сообщением «примет» государственных преступников. О Смецкой говорилось: «Лет 28, росту 2 аршина 3 вершка, волосы русые, глаза серые, нос и рот обыкновенные, лицо чистое, особых примет нет».

    Беглецы были «пойманы 14 числа июня в селении Рютинском Яндинской волости Балаганским окружным исправником Звягиным», отправлены в Якутск: Зак 14-го, а Смецкая 16-го октября (в сопровождении жандармского унтер-офицера и казака). Обо всем этом мы узнаем из дела, находящегося в Иркутском госархиве.

    Так Надежда Смецкая попала в Якутск, где и произошло ее знакомство и брак с Шиманским.

    Здоровье молодых супругов было незавидным. Вскоре после свадьбы (17 июля) Адам Иванович подает прошение о переводе в один из южных городов края, если возможно, в Минусинск, так как по состоянию здоровья супруги не могут жить на дальнем севере: и сам он болен, и у жены прогрессирующая цинга. Одновременно Шиманский обращался к генерал губернатору Восточной  Сибири «с просьбой разрешить мне заниматься литературным трудом (чем я раньше занимался в Варшаве) и дозволить писанные для журналов и газет статьи пересылать для цензурования прямо в Главное Управление Восточной Сибири или в Собственную Вашего Высокопревосходительства канцелярию, так как цензурование их на месте будет для меня в высшей степени стеснительно». Полтора месяца проситель ожидал ответа. Наконец, в Якутское городское полицейское управление пришел ответ, датированный 29 августа, с предложением объявить ссыльному, что ходатайство о переводе в Минусинск и о разрешении писать статьи для газет и журналов «оставлено его Превосходительством без последствий».

    Через 9 месяцев, 29 мая 1881 года якутский губернатор доносил генерал-губернатору, что разрешил Шиманским по состоянию здоровья в летнее время до 1 августа жить на заимке, находящейся в кирпичных сараях, ввиду крайне вредных природных условий города в это время, с тем, чтобы не отлучаться за пределы заимки. Черняев просил высказать свое отношение к этому. В ответном письме председательствующего в совете генерал-лейтенанта Педашенко говорилось: «... последствия этого разрешения остаются на Вашей ответственности».

    Через два года над страдальцами как будто сжалились и перевели их в Киренск Иркутской губернии. Чем в действительности являлась эта «милость», видно из прошения Адама Ивановича иркутскому губернатору: «Находясь в ссылке с апреля месяца 1879 г. в г. Якутске; я с семейством, т. е. с женой и ребенком, в прошлом году в августе месяце был переведен в виде льготы в Иркутскую губернию. Но, к нашему несчастью, льгота эта оказалась на деле ничем не заслуженным наказанием, так как мы были оставлены в г. Киренске, местности по своему климату и дороговизне во многом хуже Якутска, Так как у жены моей застаревшая цинга (о чем могут удостоверить как г. Капелло, инспектор Якутской врачебной управы, так и новое медицинское освидетельствование), у меня же сильный ревматизм, и мы не получаем казенного пособия, то суровость и крайняя сырость киренского климата вместе с дороговизной положительно неимоверной необходимых продуктов делают для нас пребывание в Киренске очень тягостным. Ввиду же того, что мы во все почти уже пятилетнее время своей ссылки ничем не заслужили такого отягощения своей участи, что и доказывается фактом перевода нас в Иркутскую губернию, и ввиду того, что дальнейшее пребывание в такой местности ужасно разрушительно действует на организм жены, изнуренной долголетней цингой, не говоря уже о моем ревматизме, и наконец, ввиду того, что срок нашей ссылки кончается через полтора года, т. е. время незначительное сравнительно с отбытым уже наказанием настолько, что мы можем надеяться на действительное облегчение участи, прибегаю к Вашему Превосходительству с покорнейшей просьбой перевести меня с семейством в г. Балаганск как единственный город Иркутской губернии, по климату и дешевизне сносный для больных людей. Если бы Ваше Превосходительство нашел возможным исходатайствовать нам перевод в Минусинск, то, конечно, такой перевод был бы для нас еще большим облегчением, но в крайнем случае покорнейше просим Ваше Превосходительство не отказать нам в переводе в Балаганск.

    г. Киренск. Февраля 8 дня 1884 г. Дворянин Адам Шиманский».

    Чтобы вырваться из Киренска, Шиманский соглашался затраты по переезду взять на себя. Но, когда ему предложили оплатить и расходы по содержанию сопровождающего конвоя, он подал иркутскому губернатору (24 апреля) просьбу о «переезде в Балаганск без конвоя с выдачей проходного свидетельства, в крайнем случае разрешить этот переезд под присмотром сельских властей». 14 июля ссыльные были наконец отправлены «на новое жительство под сельским присмотром».

    В том же деле содержится пространное прошение Шиманского на имя иркутского губернатора с резолюцией на нем «оставить без уважения». В этом документе, написанном 1 августа в Иркутске, изложено несколько просьб ссыльного. Во-первых, он ходатайствует об освобождении своей переписки от полицейского контроля, который ранее был отменен, но с переводом в Киренск возобновлен. Вторая просьба касается здоровья семьи: «Ребенок наш перед выездом сильно обжегся кипятком, мы оба тоже люди больные, ехали все в ненастье, в холод, так что за дорогу сильно утомились и нуждаемся как в отдыхе, так и в медицинском совете, поэтому покорнейше прошу Ваше Превосходительство разрешить нам по крайней мере 7-10 дней остаться в городе для отдыха и получения медицинского совета».

    Далее Шиманский просит о скорейшем возвращении денег жены, арестованных у нее в 1879 году и теперь по решению Правительствующего Сената подлежащих возвращению. Наконец, он ходатайствует о праве свободного разъезда по Иркутской области.

    10 августа 1884 года Шиманские прибыли в Балаганск, «где и были водворены под гласным надзором полиции».

    Состояние здоровья заставляло их продолжать хлопоты о поездке в Иркутск для лечения. Балаганский врач постоянно отлучался по служебным делам в округ, и вообще в этом глухом городишке не было никаких условий для серьезного лечения. Унизительные просьбы, красноречивые медицинские свидетельства не могли разжалобить властей предержащих. В медицинских справках подчеркивалось, что  Шиманский - «телосложения слабого», «страдает хроническим суставным и мышечным ревматизмом верхних и нижних конечностей, катаром желудочно-кишечного тракта, при общем малокровии и слабости организма», что у его жены «застарелая цинга, хронический катар желудочно-кишечного канала, при общей слабости организма». Балаганский исправник докладывал иркутскому губернатору, что дело ухудшается, но на докладных записках и телеграммах появлялись резолюции: «Болезнь не составляет причин разрешения жить в Иркутске». Наконец только Смецкой была разрешена поездка в Иркутск на месяц, причем по прибытии ее иркутскому полицмейстеру предписывалось немедленно учредить за ней полицейский надзор и уведомить, где она остановится.

    Отца Надежды Николаевны, генерал-майора, не было в живых, а от своей матери Ольги Смецкой, владевшей имением в Костромской губернии, она получала некоторую материальную помощь. Ольга Смецкая настойчиво хлопотала о переводе Шиманских в свой край. Ее усилия увенчались успехом, разрешение на то, чтобы отбыть оставшийся срок под надзором полиции в усадьбе Стрелицы Варнавинского уезда Костромской губернии было дано, о чем 11 марта 1885 года Департамент полиции уведомлял иркутского губернатора. 8 мая Шиманские выехали из Балаганска. Как это было заведено, за ссыльными всюду следовали так называемые статейные списки. Из этих списков, составленных в 1885 году, мы можем почерпнуть кое-какие дополнительные сведения о Шиманских.

    Так, в статейном списке указана родина Адама Ивановича – деревня Грушнева Бельского уезда Седлецкой губернии, отмечено, что он римско-католического вероисповедания, окончил Варшавский университет и является кандидатом прав; ни родителей, ни других родных не имеет, никакого ремесла не знает, до сих пор существовал литературным трудом, а в данный момент «живет с семейством на получаемое от родных жены его вспомоществование».

    В статейном списке его жены указано, что она родилась в Москве, православная, 34-х лет, «имеет свидетельство на звание домашней учительницы», «имеет мать-вдову», «брата Александра 32-х лет. Николая 37 лет, проживающих первый в Курской губернии, второй в г. Москве», никакого ремесла не знает, выслана была в Восточную Сибирь под надзор полиции в 1878 году «за участие в преступной пропаганде в Уральской области».

    Небезынтересно отметить, что до получения разрешения на выезд в Костромскую губернию Надежда Николаевна ходатайствовала о переезде до окончания срока надзора, т. е. до 9 сентября 1885 года, в Ачинский округ Енисейской губернии, так как иначе они не смогли бы выехать в Томск к отходу хотя бы последнего парохода и им пришлось бы с ребенком ехать в неблагоприятнейшее время года или ждать в Балаганске зимнего пути. К счастью, вопрос разрешился в лучшую сторону. Таким образом, лишь за четыре месяца до окончания поднадзорной жизни Шиманские уехали из Сибири.

    Несмотря на то, что ссылка и слежка кончились, прошлое тяготело над Шиманскими. В госархиве Красноярского края есть любопытный документ: «Списки лицам, коим воспрещена педагогическая деятельность». Под этим общим названием указаны и те, кому не разрешалась государственная служба. Так, под 1886 годом читаем: «Окончившему курс по юридическому факультету Варшавского университета... Адаму Шиманскому воспрещен доступ на службу в Правительственные учреждения». (Интересно, что на обороте листа, где написаны эти строки, сказано о воспрещении доступа в какие-либо учебные заведения Министерства просвещения сыну дворянина 17 лет Константину Дмитриеву Бальмонту. - Госархив Красноярского края, фонд 348, 1882-1888 гг., оп. I, дело 24, лист 12).

    Остановимся кратко на литературной деятельности Шиманского, связанной с Сибирью. Разъезды по стране, изгнания, пребывание в городах Якутске, Киренске, Иркутске (тюрьма), Балаганске, нанеся непоправимый ущерб его физическому и душевному здоровью, вместе с тем обогатили Адама Ивановича материалами для художественного творчества. Журналистикой он занимался и прежде. Но именно страна изгнания пробудила в нем писателя. Образцом при создании сибирских рассказов служили для него произведения В. Г. Короленко, которые были приняты «с восхищением в Польше... Творчество Короленко сыграло большую роль в формировании реалистической «сибирской школы», представителями которой в польской литературе являются А. Шиманский и В. Серошевский» (В. П. Вепринский. «Короленко и польские сибироведы Шиманскяй и Серошевский». Ученые записки Тюменского пединститута. Сб. 31, вып. I. Тюмень, 1966).

    Искусство писать «с натуры», значимость авторского «я», мотив дороги, большое внимание к точному и вместе лиричному пейзажу, этнографический элемент - вот некоторые особенности творчества Короленко, оказавшие воздействие на упомянутых польских художников. «Влияние Короленко на Шиманского и Серошевского и его тесная связь с польской литературой XIX века - наглядный пример плодотворных взаимосвязей польской и русской литературы», - пишет П. И. Вепринский. Как известно, Короленко привлек Серошевского к сотрудничеству в своем журнале «Русское богатство». О влиянии своем на Шиманского он прямо говорит в «Истории моего современника». В цитированной уже главе из этого произведения автор утверждает:

    «На Шиманского мой рассказ произвел своеобразное впечатление. Я не сомневаюсь, что у Шиманского зародилась первая мысль о собственных произведениях в тот именно вечер. Он долго ходил по комнате, как бы что-то обдумывая под глубоким впечатлением. Он очень убеждал меня не бросать писание, но мне казалось, что он убеждает в чем-то также и себя. И действительно, когда Шиманский вернулся на родину, в польской литературе появилось новое яркое имя.

    В рассказах Шиманского описывались встречи с соотечественниками в отдаленном Якутском крае. В них рисовалась тоска по родине, и Шиманский находил для нее искренние, глубокие ноты. Это была как раз самая благодарная для поляков тема, а Шиманский умел находить для нее яркие краски. Некоторые из рассказов были переведены на русский язык. Особенное впечатление произвел переведенный в «Отечественных записках» рассказ «Сруль из Любартова», где та же тема (тоска по родине - Польши) мастерски преломляется в душе еврея. Вообще литературная деятельность Шиманского стала в польской литературе очень заметным явлением».

    К этому высказыванию большого знатока польской литературы, каким был В. Г. Короленко, следует отнестись с полным доверием. Сейчас в Варшаве есть улица имени Шиманского.

    «Сруль из Любартова» был первым рассказом Шиманского, и первая его публикация появилась вскоре после выхода «Сна Макара», напечатанного в журнале «Русская мысль» в 1885 году. Идейное содержание и художественные достоинства рассказа Шиманского обратили внимание читателей на молодого польского автора. В 1887-1890 годах уже вышел двухтомник его очерков. Он не изображал Сибирь так широко и глубоко, как В. Г. Короленко, но, тем не менее, его творчество было своевременным, нужным и важным. По словам П. И. Вепринского, «рассказы и очерки Шиманского первого польского «певца Сибири» - покоряли читателей сильным патриотическим чувством, ярким изображением картин, воскрешавших еще свежие в памяти поляков события январского восстания 1863 года. Эти произведения обращались прямо к сердцу читателя.

    Еще до В. Г. Короленко на их основной мотив («тоска по родине») указал А Н Пыпин в своей «Истории русской этнографии» (1802, т. IV), назвав «замечательными, талантливо исполненными и проникнутыми чувством эпизодами польской ссылки».

    Действие этих рассказов связано с Якутской областью, с Леной. Там томились польские изгнанники и русские революционеры. В произведениях Шиманского мимоходом говорится и о неласковой к человеку природе Приангарья, о сильных морозах (некоторые из его персонажей побывали в тяжелых условиях тамошней ссылки, например, пан Андрей и Мацей Мазур в одноименных рассказах). В рассказе «Перевозчик» действие происходит у перевоза, «построенного между городком и большой деревней на Ангаре».

    Природа Иркутской губернии и Якутии, «хорошо знакомая автору, обрисована им подробно и точно. Правдивое изображение долгих зим, жестоких морозов, бесконечной тайги, одетых туманами нагих утесов, усиливает картину безысходности, заброшенности сибирских узников. Пейзажи занимают значительное место, иногда до половины всего текста, они часто являются вступлением к рассказу, концовкой или играют роль обрамления и аккомпанемента к грустным переживаниям людей.

    В рассказе «Мацей Мазур» («Русская мысль», 1888, кн. ІІІ, перевод В. М. Л.) нарисован печальный ландшафт окрестностей Киренска: “... гористая страна на сотни, на тысячи верст кругом покрыта вековою тайгой. Едва ли на всем свете можно найти вид более мрачный и унылый, чем тот, который представляется взгляду человека на всем огромном пространстве, орошаемом Леной»; «Редкие селения ютятся у подножия скалистых берегов дикой и угрюмой Лены»; «...Постоянные ветры, преимущественно северные, приносящие летом ранние заморозки, зимой - вьюги, метели и якутские морозы, - каждый день оглашают улицы адскою музыкой».

    В пейзаж, как в раму, вставлена история Мацея Мазура, громадного, сильного, по-детски доброго человека, который пролил кровь, возмутившись несправедливостью и подлостью. Много бросало его по сибирским просторам, но не изгладилась память о родной деревне Сухие Силачи, где осталась любимая жена и пятеро детей. Родная деревня, угнетаемая панами, в сопоставлении с беспощадной к изгнанникам Сибирью, представляется Мацею каким-то земным раем. Золотые хлеба в его воспоминаниях - символ крестьянской идиллии; настоящий гимн поет он родине: «Тут все велико, да нескладно как-то: что тут в тайге увидишь, чему в поле порадуешься? Кругом словно могила: а небе стоит коршун и не двинется, в тайге медведь зарычит, - вот тебе и вся радость. У нас иначе. Выйдешь утром и гаркнешь по росе, - так и загудит в воздухе! Посмотришь на всю веселую тварь божию, услышишь. как все вокруг тебя и поет, и стрекочет, как все это несется и из-под земли, и с деревьев, и из поднебесья, так самому на душе весело станет! А с лугов и с поля запах идет, словно из кадила в костеле; наберешь в себя этого духу и сам видишь, как сила в тебе растет». В заключение дается картина разыгравшейся бури: «...Мне казалось, что все эти отголоски бури сливаются в один аккорд томящего, невыносимого человеческого горя».

    В новелле «Сруль из Любартова» (перевод Е. и И. Леонтьевых) тяжелая жизнь изгнанника также показана на фоне суровой якутской природы. Центр этого холодного края, Якутск, писатель называет «столицей морозов». Улицы здесь безлюдны, только раздается «то металлический скрип снега, то треск от лопающихся в стенах домов толстых бревен или раздающейся широкими щелями земли». Перед якутскими морозами - «ничто ужаснейшие полярные холода». Страшно тогда человеку. Недаром песня коренного обитателя этих мест жалобна, «похожа на стон».

    И эта новелла до краев переполнена тоской по родине. Автор подчеркивает, что, сколько бы лет ни провели в чужом краю изгнанники (упоминается о людях, проживших здесь 15, 20 и даже 50 лет!), они не могут избавиться от ностальгии. «До конца верил, что вернется на свой Нарев» многострадальный литвин Петр Балдыга, но не дождался свободы и умер. «На суровых чертах его лежал отпечаток какой-то необычной, невыразимой словами муки, а зрачки широко раскрытых глаз, казалось, с укором устремлялись к далеким, холодным, неприветливым небесам». Тоскует и польский еврей Сруль, жадно ловящий из чужих уст рассказы о родных местах. Эта тоска теснится и в груди рассказчика и выражается им с большой драматической силой и лиризмом. Наперекор свирепеющему морозу и злобному ветру, он уносится воображением «чрез тайги и степи, чрез горы и реки, чрез бесчисленные царства и земли» туда, где «полные красоты и гармонии родные поля над Бугом», «золотые нивы, изумрудные луга, вековые леса, шумящие... про дела давно минувших дней». Он упивается «ароматом этих лесов и этих цветущих полей». Природа далекой родины контрастирует с жестокой природой чужого края.

    В рассказе «Пан Андрей», напечатанном в «Живописном обозрении» за 1895 год, № 7, рисуется тот же холодный якутский край. «Великий» якутский мороз «поджаривает и печет», особенно если подует «хиюс проклятый». «Громадная область» замирает «в объятиях суровейшей в мире зимы». «Замерзшая на сотни футов» земля летом оттаивает не глубже, «чем на два фута. Постепенно и безустанно возрастающие морозы все более сгущают воздух, который, наконец, встает неподвижным столпом над областью, находящейся над Леной... и душит своей тяжестью». Кажется, «половину жизни отдал бы... за это солнце», но оно «все быстрее уплывает на запад, а мороз все крепчает»; «... могильная тишина воцаряется над обмерзшей землей». Автор подчеркивает, что этот леденящий холод нагоняет страх и мысль о том, что человек «не царь природы, а ее невольник».

    Обычный для Шиманского прием - пейзажный зачин, упоминание о времени и месте действия, после чего он знакомит со своим героем, сжато рисует его портрет и передает затем его исповедь.

    Произведения проникнуты задушевностью, отличаются эмоциональностью, лиризмом, элегическим настроением. Завершаются они обычно лирической концовкой. Писатель охотно дает слово героям. Изредка исповедь героя прерывается вопросами, репликами собеседника автора. Объем рассказов - небольшой. Язык - легкий, выразительный, в меру используются местные слова, которые тут же поясняются, например, слова «чалдоны», «братские», «семейские» и т. д.

    Заслуга Шиманского состоит в том, что он показывает дружественные отношения между ссыльными разных национальностей - их объединяла общая борьба с царским самодержавием. Правда, большинство его геров - поляки. Однако, например, в новелле «Сруль из Любартова» с глубокой жизненностью, сочувствием и сердечной теплотой обрисованы погибающий в ссылке литвин и польский еврей, пришедший к недавно приехавшему из Варшавы ссыльному, чтобы оживить исчезающие из памяти дорогие картины далекой родины.  В рассказе «Неудавшийся пир» повествует о том, как пестрая колония ссыльных, различных по национальному происхождению, но необыкновенно «сплоченных между собой», устроила целое торжество в честь «собрата по общей подневольной жизни», возвращающегося «из далекого якутского улуса, где он прожил три года». «... Этот юноша, которого мы совсем не знали, студент одного из русских университетов, стал нам бесконечно дорог и близок», - говорит автор. И все были страшно огорчены, когда оказалось, что «очень худой», «с землистым оттенком лица» молодой человек, три года не видевший соли, не мог ничего есть из «польских, русских, малорусских» кушаний.

    Польский беллетрист с искренней теплотой и сочувствием относится к коренным обитателям края вечной мерзлоты - якутам. Он наделяет их добротой, сердечностью, участливым отношением к иноплеменным изгнанникам. Так, в рассказе «Пан Андрей» сердобольный якут обращает внимание ссыльного поляка на то, что у него «нос помирает» (обморожен). И там же якут вообще характеризуется как «никогда не только не убивающий, но и не бьющий не только человека, но даже и свою скотину и свою лошадь».

    Произведения Шиманского в русских переводах были широко известны в России с 80-х годов. Их охотно печатали русские журналы и газеты. Публиковались они в специальных сибирских изданиях.

    Рассказы Шиманского дают яркое представление о безрадостной и безысходной жизни ссыльных в Сибири. Они относятся к числу первых произведений польских ссыльных, посвященных Сибири. Эти рассказы отвечали запросам польского читателя того времени, ждавшего правдивых изображений далекой суровой страны, где уже погибло и еще томилось столько лучших сынов Польши. Сочувственный отклик находили картины и образы Шиманского и у русского читателя, которому тема каторги и ссылки была близка. Интерес к этой теме у русской публики был воспитан Ф. Достоевским («Записки из Мертвого дома»), П. Якубовичем («В мире отверженных»), сибирскими рассказами В. Короленко, С. Елпатьевского и других.

    Таким образом, хотя жизнь в сибирской ссылке и была для Адама Шиманского невыносимо тяжелой, можно сказать, что именно Сибирь сделала его писателем, известным польскому и русскому народу.

    /Сибирские огни. № 11. Новосибирск. 1976. С. 175-179./

 

 

    АДАМ ШИМАНСКИЙ В СИБИРИ. В Государственном архиве Иркутской области хранятся документы, связанные с высылкой польского писателя Адама Ивановича Шиманского в Сибирь. С этими документами знакомит читателей журнала «Сибирские огни» (1976, № 11) А. Малютина. «Один из документов… – пишет она, – раскрывает причины его ссылки. Это дело Департамента полиции Министерства внутренних дел, начатое 23 февраля 1879 г. и оконченное 26 июня 1885 г., – «О государственном преступнике Адаме Шиманском».

    Из него явствует, что польский писатель обвинялся в организации «тайного общества с преступными политическими целями», за что был выслан на жительство под строгим надзором полиции в Якутск. Средств к существованию у Шиманского не было. Он несколько раз обращался к представителям власти с просьбой разрешить ему заняться той или иной деятельностью, в том числе и «литературным трудом (чем я раньше занимался в Варшаве)», но каждый раз получал отказ. На них не действовали даже такие аргументы, как, например, следующее: «несколько месяцев живу уже исключительно на деньги, выручаемые из продажи платья и белья. Через месяц мне угрожает голод».

    А. Малютина прослеживает по документам, с каким трудом удавалось Шиманскому добиваться перевода из одного города в другой. За время ссылки он жил в Якутске, Киренске, Иркутске, Балаганске, пребывание в этих местах нанесло непоправимый ущерб его здоровью.

    За четыре месяца до окончания ссылки Шиманскому удалось получить разрешение отбыть оставшийся срок под надзором полиции в усадьбе жены Надежды Николаевны в Костромской губернии. 8 мая 1885 года Шиманские уехали из Сибири.

    «Несмотря на то, что ссылка и слежка кончились, прошлое тяготело над Шиманскими. В госархиве Красноярского края, – сообщает А. Малютина, – есть любопытный документ: «Списки лицам, коим воспрещена педагогическая деятельность». Под этим общим названием указаны и те, кому не разрешалась государственная служба. Так, под 1886 годом читаем: «Окончившему курс по юридическому факультету Варшавского университета… Адаму Шиманскому воспрещен доступ на службу в Правительственные учреждения». (Интересно, что на обороте листа, где написаны эти строки, сказано о воспрещении доступа в какие-либо учебные заведения Министерства просвещения сыну дворянина 17 лет Константину Дмитриевичу Бальмонту)».

    [С. 319.]

 

 

 

                                                       ЗНАМЕНИТЫЕ КРАСНОЯРЦЫ.

    Антонина Ивановна Малютина - профессор, завкафедрой литературы Енисейского, затем Лесосибирского педагогического института, отличник народного просвещения, ветеран труда, член Союза писателей СССР - России.

    Антонина Ивановна Малютина родилась 14 марта 1913 года в Барнауле Алтайского края в рабочей семье. Ее отец, Иван Петрович Малютин, выходец из крестьян, писатель-самоучка, публиковал антиправительственные стихи в газете «Алтайский край» и журнале «Алтайский крестьянин», за что был выслан за пределы края. Семья поселилась в Ярославле, на родине матери, дочери бедного рыбака. Иван Петрович работал на ярославской Большой мануфактуре (впоследствии фабрика «Красный Перекоп») и там возглавил социал-демократический кружок, где выступали многие литературные знаменитости. И тогда же Тоня Малютина еще ребенком познакомилась с М. Горьким, Вяч. Шишковым, С. Подъячевым, С. Дрожжиным, А. Фадеевым, Н. Телешовым. В 1902 г. отец был арестован и сослан в Сибирь и «целых 20 лет оставался в сибирских краях, скитался по городам и селам... участвовал в становлении сибирской литературы... дружил с писателями-сибиряками П. Дравертом, Л. Сейфуллиной, Г. Вяткиным, И. Ерошиным...». В феврале 1941 г. Антонина Малютина с отличием окончила пединститут, а в июне началась Великая Отечественная война. К тому времени она уже была замужем, имела троих детей - Виссариона, Евгения и только что родившегося Аркадия. Мужа, инженера одного из сталинградских заводов, мобилизовали в армию, а семью с малолетними детьми эвакуировали в Сибирь. В Енисейском педагогическом институте Антонину Ивановну назначили заместителем директора. Более года она была проректором по учебно-научной работе, потом заведовала кафедрой литературы, защитила диссертацию, получив ученую степень кандидата филологических наук и звание доцента. Позднее была избрана профессором. В Высшую аттестационную комиссию о присвоении ей звания профессора русской литературы ответственный секретарь Красноярской писательской организации А. И. Чмыхало писал, что Малютина – «один из крупнейших знатоков истории литературной жизни Сибири». В октябре 1968 г. на своем собрании писатели Красноярья принимали Антонину Малютину в свои ряды. Характеризуя Малютину, И. Д. Рождественский сказал: «Никто в нашем крае не выступает так часто и глубоко в печати с критическими и библиографическими статьями, как Малютина. Писатели, которых она пристально изучает, сверкают перед нами новыми гранями... Все это она унаследовала от отца - Ивана Малютина, который состоял в переписке с М. Горьким». «Ее вклад в литературу неоценим», - подтвердила А. Г. Корытковская. И. И. Сибирцев был категоричен: «У нас в крае, где две писательские организации (имелась в виду еще и хакасская. - В. Ш.), нет критиков, кроме Малютиной». И. В. Уразов добавил: «Она не только критик и литературовед, она большой знаток революционной истории Сибири». На писательские собрания Антонина Ивановна приезжала всегда без опозданий. Высокая, прямая, хорошо сложенная, с горделивой осанкой, она проходила в зал, с достоинством раскланиваясь, и сидела на стуле прямо, не сутулясь, внимательно слушала выступления товарищей. Но сама без надобности почти никогда не просила слова. Пустой болтовни не любила. Уважала всякое чужое мнение, пусть даже не совпадающее с ее мнением. Она была вся оттуда - из славного прошлого, из нашей истории, именно в ней сохранившей примеры достойного воспитания, старомодной интеллигентности. Как писатель, кроме литературоведения и краеведения, в частности литературного краеведения, Антонина Ивановна работала в области сибироведения, была также талантливым критиком. Но основной предмет ее исследований - литературоведение. Ею написаны книги «Память об отце» (Пермь, 1973 г.), «Певец земли енисейской» - о И. Д. Рождественском (Красноярск, 1976 г.), «Николай Мамин» (Красноярск, 1984 г.), «Судьба суровая и светлая» - об отце И. П. Малютине (Красноярск, 1988 г.), крупные монографии «Город Енисейск» (историко-краеведческий очерк), «Сибирские рассказы В. Г. Короленко и их народно-патриотическая основа», а также множество статей и очерков о жизни и творчестве писателей Г. Успенского, Н. Устиновича, П. Драверта, А. Корытковской, И. Гребцова, Н. А. Некрасова, С. Я. Елпатьевского, Н. Д. Телешова, С. Д. Дрожжина, В. Я. Шишкова и др. Печаталась в журналах «Вопросы истории» (Москва), «Неман» (Минск), «Сибирские огни» (Новосибирск), «Енисей» (Красноярск), в «Ученых записках Енисейского пединститута», в коллективных сборниках и краевых газетах. Умерла Антонина Ивановна Малютина 8 сентября 1998 года в г. Лесосибирск.

     #historickrasnoyarsk #исторический_красноярск

 

ЎЎЎ Людміла Раўнякова. Сыбір у творчасьці Адама Шыманскага. Койданава. "Кальвіна". 2023.

 

    Л. И. Ровнякова

                                    СИБИРЬ В ТВОРЧЕСТВЕ АДАМА ШИМАНСКОГО

    Со времени барской конфедерации (1768), разделов Польши и особенно восстания 1831 года масса поляков, общим числом в несколько десятков тысяч, была сослана на окраины бывшей царской империи. [* Ср. Н. М. Ядринцев. Сибирь как колония. СПб., 1892, стр. 243-317.] Новые потоки польских бунтарей потекли в Сибирь после кровавой расправы царизма над национальным восстанием 1863 - 1864 годов.

    Активные участники вооруженной борьбы и в условиях ссылки продолжали оставаться опасными для русского престола. Они устраивали заговоры, «возмущали народ». Так, в июле 1866 года вспыхнуло восстание поляков, занятых на постройке кругобайкальского тракта. Волнение охватило ряд районов Западной и Восточной Сибири, и почти повсеместно оно не было чисто польским движением. Недовольство поляков находило поддержку в среде русских революционеров и местного населения. [* Русско-польские революционные связи в условиях сибирской ссылки еще мало изучены и недостаточно освещены в литературе. Наиболее полные сведения содержатся в разделе IX «Русско-польских революционных связей» (т. II, М., 1963, стр. 538-647). Из исследований частного характера назовем 4 документа, опубликованные в 62 томе «Литературного наследства» (стр. 552-570), которые касаются подготовки восстания поляков в Сибири и участия в нем М. А. Серно-Соловьевпча. О близости писателя-революционера М. Л. Михайлова к борцам за освобождение Польши см. статью Ю. Д. Левина в сб. «Из истории русско-славянских литературных связей XIX века» (М. - Л., 1963, стр. 124-166).]

    Во всеподданнейших записках и официальных отчетах местной администрации тех лет звучал нескрываемый страх не только перед возможными массовыми волнениями, но и перед повседневной жизнью каждого отдельного ссыльного, деятельность которых «далеко не ограничивалась проблемой личного освобождения). [* Известно, что ссыльные поляки распространяли в Сибири сочинения А. И. Герцена, Д. И. Писарева, Н. Г. Чернышевского (см. об этом в кн.: Участники восстания 1863-1864 годов в Тобольской ссылке. Тюмень, 1963, стр. 59), что они имели свой рукописный журнал (см.: С. Ф. Коваль. «Метеор» - рукописный журнал ссыльных в Сибири. Иркутск, 1962).] «Ссыльные польского происхождения», значилось в другом очете местной администрации, пытаются «возмутить целый край». [* Подробнее об этом в статье Н. П. Митиной «Русско-польские революционные связи в сибирской ссылке 1864-1866 гг.» (в сб.: Восстание 1863 года и русско-польские связи 60-х годов. М., 1960, стр. 638-674).]

    По-разному складывались судьбы польских революционеров в отдаленных губерниях Сибири. Многие из них не выдерживали тяжелых условий и погибали, другие вынесли суровые испытания, выпавшие на их долю. Одни жили лишь мечтой о возвращении на родину, другие искали применения своей энергии и активно участвовали в общественной жизни тогдашней России. [* В книге М. И. Орфанова «В дали» (М., 1889) читаем: «Нужно отдать справедливость польским ссыльным. Это люди на все руки. Поляки захватили все: в медицинской и адвокатской практике они первенствуют; магазины с готовым платьем, бельем, обувью и прочим товаром в их руках; рестораны и гостиницы - все польские. Большинство служащих на золотых приисках, в коммерческих конторах, в банках - поляки» (стр. 7-8).] Наконец, были и такие, которые нашли в России вторую родину.

    Среди польских изгнанников заметно выделилась группа, посвятившая себя изучению природы, истории и прошлого Сибири. Достаточно назвать имена русских ученых польского происхождения, таких как И. Д. Черский, Б. И. Дыбовский, А. Л. Чекановский, Годлевский и др. [* Подробнее об этом: Л. С. Берг. Поляки и Сибирь. - В кн.: Всесоюзное географическое общество за 100 лет. М. - Л., 1946; см. также: А. Н. Пыпин. История русской этнографии, т. IV. СПб., 1892, стр. 312-319; Политическая ссылка во второй половине XIX в. - В кн.: История Якутской АССР, т. II. М., 1957, стр. 290-310.]

    Роль польской ссылки как культурного фактора для истории Сибири особенно возросла к 80-90-м годам прошлого века, когда туда начали ссылать представителей революционного движения и участников первых польских социалистических кружков.

    О значительности «польской струи» в духовной жизни Сибири тех лет свидетельствует обилие периодических изданий па польском языке, получаемых в 80-е годы Иркутской городской библиотекой. По сообщениям газеты «Сибирь» (№№ 15-16 за 1886 год), в местной библиотеке насчитывалось 155 наименований на русском языке, 17 на польском, 5 на немецком и по одному изданию на еврейском и латышском языках.

    Судьба поляков в Сибири и их рассказы о ней могли бы составить целую литературу. Многочисленные воспоминания, мемуары, дневники, помимо сведений по истории польской ссылки, содержат интересный материал, касающийся непосредственно Сибири, быта и нравов ее обитателей. Таковы воспоминания Р. Блоньского, И. Кобылецкого, А. Пауши, Е. Жмиевского, А. Мигурского, Р. Пиотровского, Бр. Залеского, А. Гиллера, Е. Фелиньской и многих, многих других, краткие сведения о которых собраны в книгах З. Либровича, [* Z. Librowicz. Ро1асу w Sуbеrji. Кrаków, 1884.] М. Яника, [* М. Janik. Dzieje Ро1аków nа Sуbеrji. Kraków, 1928.] С. В. Максимова [* С. В. Максимов. Сибирь и каторга. В 3-х частях. Часть 3-я. Политические и государственные преступники. СПб., 1871. стр. 1-100.] и в статье современного историка Р. Гербера. [* Р. Гербер. Польские ссыльные в царской России. - «Славяне», 1956, № 1, стр. 21-25.]

    Помимо мемуаров, польская сибирская ссылка нашла отражение и в собственно художественной литературе. Отдельные польские и советские исследователи в разное время касались этой проблемы (Г. Галле, З. Либрович, М. Яник, К. Чаховский, С. Колаковский, Зб. Бараньский, Б. Стахеев). Однако до сих пор не создано обобщающего труда, в котором бы прослеживалась тема Сибири в польской литературе XIX века. В противном случае в нем нашлось бы место для полузабытого сейчас польского писателя Адама Шиманского, создавшего на сибирском материале несколько замечательных рассказов.

    «Нельзя сказать, - писал о Шиманском один из русских критиков начала нынешнего века, - что его не знали в России. Его рассказы неоднократно переводились, помещались в разных газетах и журналах. Время от времени они появляются вновь и усердно читаются потому, что не потеряли ни своей злободневности, ни тем более художественного интереса». [* «Вестник литературы», 1911, № 10, стр. 254.] Справедливо отметив низкий уровень русских переводов из Шиманского, тот же критик выражал пожелание увидеть собрание сочинений польского писателя в новых русских переводах. Однако этому не суждено было осуществиться. Отдельные рассказы и очерки Шиманского, созданные в Сибири, оставались разбросанными по старым журналам. Порой даже не учтенные в существующих библиографиях, [* Ср.: М. Морщинер. Литература стран народной демократии в русских переводах. Польша (конец XVIII-1950). М., 1951, стр. 102. - Пропуски, допущенные в указанном справочнике, мы постарались восполнить в прилагаемой ниже библиографии.] они не давали возможности составить сколько-нибудь полное представление о творчестве ссыльного писателя. Последнее обстоятельство и явилось, по-видимому, одной из причин того, что творчество Шиманского до сих пор не привлекало специального внимания.

    Между тем с сибирскими рассказами А. Шиманского в литературу вошла галерея оригинальных, не известных ей дотоле образов. Объединенные в два небольших томика «Эскизов», эти рассказы выдержали в России несколько изданий и не утратили своего значения вплоть до наших дней. На становление художественного мастерства А. Шиманского известное влияние оказала современная писателю русская литература.

    Адам Шиманский родился в 1852 году в селе Грушево Гродненской губернии. Окончил юридический факультет Варшавского университета. Еще будучи студентом, принимал участие в патриотических кружках. За антиправительственную прокламацию, выпущенную в 1877 году одним из таких кружков, будущий писатель был арестован и сослан в Сибирь.

    Отсутствие достоверных свидетельств не позволяет с полной определенностью утверждать, к какому из якутских улусов первоначально был приписан ссыльный. Известно лишь, что 1882 и, по-видимому, первые месяцы 1883 года Шиманский провел в Киренске, откуда переехал в Якутск. На якутской квартире Шиманских [* В ссылке А. Шиманский женился на Н. И. Смецкой. Смецкая (1860-1916) в молодости была членом женевского кружка антилавристов. В 1874-1875 гг. вела пропаганду в Псковской и Самарской губ. Арестована в 1877 г. и через год выслана в Сибирь. После неудачной попытки к бегству переведена в 1897 г. в Якутскую обл., где и вышла замуж за будущего писателя.] в феврале (по некоторым источникам - в марте) [* Ср.: Короленко в Амгинской ссылке. Якутск, 1947, стр. 53.] 1883 года по совету своего иркутского приятеля Сажина [* М. П. Сажин (Арман Росс) (1845-1934) в 1866 г. разыскивался по каракозовскому делу, но успел скрыться. Сражался в рядах французских коммунаров, затем бежал в Цюрих. Стал сподвижником Бакунина, организовывал печатание и переправку в Россию бакунинской литературы. В Женеве познакомился с Н. И. Смецкой, будущей женой А. Шиманского.] останавливался Короленко. Владимир Галактионович тепло вспоминал впоследствии радушный прием, оказанный ему Шиманским. Особенно запомнился ему один из зимних вечеров, когда он читал им свой рассказ «Сон Макара». В «Истории моего современника» великий русский художник записал: «На Шиманского мой рассказ произвел своеобразное впечатление. Я не сомневаюсь, что у него зародилась первая мысль о собственных произведениях именно в этот вечер. Он долго ходил по комнате, как бы обдумывая что-то под глубоким впечатлением. Он очень убеждал меня не бросать писания, но мне казалось, что убеждает он в чем-то и себя. И действительно, когда Шиманский вернулся на родину, [* В 1885 г. Шиманские получили разрешение вернуться в Костромскую губернию, в родовое имение Смецких В том же году писатель посещает Варшаву, а затем несколько лет живет в Кракове. Первая мировая война застала его в Друскениках.] в польской литературе появилось новое яркое имя». [* В. Г. Короленко. Собр. соч. в 10 томах, т. VII. М., 1955, стр. 363.]

    Отнюдь не умаляя влияния упомянутого рассказа на творческое воображение начинающего польского писателя, который в своих первых литературных опытах, как известно, действительно пошел «по следам Короленко», [* Ср.: А. Н. Пыпин. История русской этнографии, т. IV. СПб., 1892, стр.319; H. Galle. Syberja w beletrystyce poskiej. – „Kurier Warszawski”, 1909, № 245;  С. Фелицын. Польский Короленко. - «Вестник литературы», 1911, № 10, стр. 253-255; Я. Козловский. Памяти Адама Шиманского. - «Русские ведомости», 1916, № 72 от 29 III; из работ современных исследователей назовем: Г. Бялый. Короленко и польские писатели. - «Научный бюллетень ЛГУ», 1946, № 11-12, стр. 61—65; Z. Ваrański. Literatura polska w Rosji na przełomie XIX-XX wieku. Wrocław, 1962, str. 15, 17; П. М. Вепринский. Короленко и польские сибироведы Шиманский и Серошевский. - В кн.: Вопросы изучения и преподавания литературы, сб. 31, вып. I. Тюмень, 1966, стр. 122-134.] заметим, что, вероятно, зерно, брошенное автором «Сна Макара», попало на благодатную и уже подготовленную почву. Вот почему не после возвращения на родину, как пишет Короленко, а еще до этого Шиманский опубликовал свой первый рассказ «Сруль из Любартова», которым открывались все последующие издания его сибирских рассказов. Свою деятельность в качестве литератора Адам Шиманский начал с публицистических статей в варшавских журналах. В 1873-1875 годах он печатался в «Домашнем покровителе» („Орiеkun domowy”), в 1876-1877 годах в «Еженедельном обозрении» („Przegląd Tygodniowy”) и «Всеобщем еженедельнике» („Tygodnik Powszechny”), позднее сотрудничал в польском петербургском журнале „Kraj”.

    Оказавшись в ссылке, Шиманский пристально интересуется окружающей его жизнью, ее проблемами и нуждами. Он внимательно присматривается к жизни «инородцев», изучает их язык и местный фольклор. Собранные материалы и результаты своих наблюдений Шиманский публикует позднее в «Записках имп. Русского географического общества», изданиях его сибирских отделов и в журналах «Этнографическое обозрение». [* Многие научные исследования Шиманского, касающиеся Восточной Сибири, остались неопубликованными. Так, в Архиве Польской Академии наук в Варшаве хранится переданная из СССР рукопись обширного труда «Якутская земля и ее обитатели» („Ziemia jakucka i jej meszkańcy”), состоящая из 15 тетрадей. Особый интерес, по мнению исследователей, представляет раздел, посвященный якутскому фольклору. Подробнее об этом: Н. Оbuchowska-Pysiowа. Рolski badacz ziemi jakuckiej. - „Problemy”, 1957, Nr. 5, str. 355-356; Маtеriаłу Аdаmа Szymańskiego. – „Вiuletyn Archiwum Polskiej Akademii Nauk”, 1966, Nr. 9, str. 82-87; ср. также: Z. Piedos. O materiałach jakuckich Adama Szymańskiego w zbiorach Archiwum PAN w Warszawie. - „Przegląd orientalistyczny”, Warszawa, 1962, Nr. 1(41), str. 158-163. О Шиманском - исследователе Сибири - см.: М. Коrbecka, J. Moszyńska, J. Okruszko. Prace Polaków o ludach Azji środkowej i wschodniej na przełomie XIX-XX wieku. – „Przegląd Orientalistyczny”, 1955, Nr. 4 (16), str. 413-429.] Научные заслуги польского ссыльного были высоко оценены. 6 апреля 1888 года Шиманский был избран действительным членом Русского географического общества по отделению этнографии, фольклора и статистпки. [* В архиве Географического общества в Ленинграде хранится рекомендательное письмо за подписью Лемекова и Григорьева для избрания Шиманского членом общества. В нем говорится: Адам Иванович Шиманский, действительный студент Варшавского университета, прожил 5 лет в Приленском крае, занимался географией и этнографией, по коим собрал материалы, теперь обрабатываемые. В «Известиях Восточно-сибирского отдела» в конце 1866 г. печаталась статья Шиманского «О пище якутов» (АГО, ф. 1-1888,. оп. 1, № 6, л. 40). В этом же деле канцелярии общества хранится список лиц, которым послано удостоверение об избрании членом общества и его устав. В списке против № 289 стоит фамилия Адама Шиманского. - Там же. л. 63.]

    Большой интерес вызвал доклад Шиманского «О происхождении слова „тунгус”» [* Опубликован в кн. LXII «Этнографического обозрения» за 1906 год.] на заседании Географического общества в Петербурге в мае 1891 года. [* См.: «Изв. РГО». т. XXXVII, СПб., 1891, вып. VI, с. 536.]

    Результатом глубокого интереса писателя к устному народному творчеству якутов явились его рассказ «Юрдюк-Устук-ус, или Мастер своего дела», написанный в форме якутской сказки, [* В русском переводе рассказ не известен. По-польски впервые напечатан в 1900 г. в журнале „Wiek”, позднее вошел в сборник новелл (А. Szymański. Z Jakuckiego Olimpu. – Jurduik-Ustuk-Us. Basń. Kraków, 1910).] и обработка якутской легенды о сотворении человека. [* «Как бог сотворил человека». - «Ярославские зарницы», 1915, № 43.]

    В последние годы жизни писатель работает мало. Лишь изредка на страницах отечественных журналов („Wiek”, „Czas”, „Świat”) появляются его небольшие рассказы. Живя в Кракове, он отдает большую часть времени редактированию выходившего здесь педагогического журнала «Школьная реформа» („Reforma szkolna”).

    Умер Шиманский в 1916 году в Москве от тяжелого душевного расстройства. Умер так же скромно, как прожил жизнь, оставив в наследство два томика новелл, которые тем не менее принесли известность их автору. «В польскую литературу Шиманский вошел готовым талантом, - писал в некрологе писателя критик Леон Козловский, - талантом, сверкнувшим необычайно ярким светом, и также неожиданно на долгие годы исчез из нее, чтобы умолкнуть на целые десятилетия». [* «Русские ведомости», 1916, № 72, от 29 марта.]

    «Эскизы» Шиманского, как уже отмечалось, неоднократно переиздавались в России. Они переведены па европейские и славянские языки. Появление их в зарубежной печати было встречено очень сочувственно. Подлинным панегириком польскому беллетристу явился отзыв немецкого критика Норберта Гоффмана на лейпцигское издание новелл 1904 года в прекрасном переводе Зигеля Лопушинского. [* „Dеutsche Zeitung”, 1893, Nr. 7703.] Не менее восторженным был отклик французского журнала „Revue des Deux Mondes” за 1888 год. [* Srul de Lubartov d’après Аdam Szymanski par M-me M. Porandowska. – Revue des Deux Mondes”, 1888, t. LХХХУVI, р. 192-202.]

    Первым рассказом А. Шиманского из жизни польских ссыльных Сибири был «Сруль из Любартова». Опубликованный по-польски в литературном приложении к декабрьскому номеру петербургского журнала „Kraj” за 1885 год, рассказ вскоре появился на русском языке и впоследствии неоднократно перепечатывался.

    По силе лиризма, яркости образов «Сруль из Любартова» - один из лучших сибирских рассказов писателя. Польский ссыльный только что похоронил своего товарища. Он сидит один в комнате, жестоко страдая от понесенной утраты, от 40°-го мороза от окружающей обстановки. В мечтах герой уносится далеко на родину. Ему грезятся ее золотистые нивы, изумрудные луга. Он как будто чувствует прикосновение ветерка с Вислы, ласку родимого солнца. Незаметно открылась дверь. Пахнуло леденящим  душу холодом. Вошел человек. Это был старый еврей, уже несколько лет проведший в ссылке. Узнав, что «оттуда», прибыл новый человек, он не вытерпел, зашел. Вначале беседа не клеится. Ссыльный не в силах понять, что собственно интересует его собеседника: то ли последние политические новости, то ли торговые дела родного уездного городка.

    Но вот герой начинает понимать, что душу его земляка переполняет та же щемящая тоска по родной земле, ее воздуху, солнцу, что и его собственную. И поняв это, он начал свой рассказ. Сруль сидел «весь обратившись в слух. Взор его горел. Жадно ловя каждое слово, он, казалось, прятал его на дно своего сердца». Когда же рассказ был окончен, он «скорбно застонал, и по изможденному его лицу покатились чистые крупные слезы».

    Удивительно тепло и поэтично передает автор переживания своих героев, тоскующих в разлуке с родиной.

    Особенно колоритен образ старого Сруля. Он кое-как сумел приспособиться к новым условиям жизни, добывая скудные средства традиционной мелкой торговлей. Но он страдает «неизлечимой болезнью», которую сам не в силах ни понять, ни выразить. Болезнь эта - тоска по родине. [* На русском языке новелла «Сруль из Любартова» известна также под заглавием «Тоска по родине» и «Земляк».]

    Это чувство соединяет общей нитью все рассказы Шиманского сибирского цикла. Оно лишь принимает различные формы в зависимости от душевного склада, «жизненного потенциала» отдельных его героев. Обремененный долгами старый Сруль способен на тихую лирическую грусть. Он затаил в душе свою боль. Он страдает втихомолку, и лишь случай толкает его на откровение.

    Под влиянием непрерывно крепнущего сознания о невозвратимости прошлого столяр Ковальский превращается в мрачного мизантропа («Столяр Ковальский»). Он избегает людей, порывает связи с окружающим миром. Его суровость, замкнутость - результат бесконечных страданий, из которых соткана его жизнь. Потеряв обе ноги во время неудачных попыток к бегству, Ковальский не верит в справедливость. Он видит вокруг себя лишь торжество неправды и грубой силы. Он беспомощен и одинок в своем горе. Только смерть приносит ему избавление.

    Разлука с родиной угнетающе действует и на Костю из новеллы «Перевозчик». Однако в отличие от Ковальского Костя страдает не только по поводу своей собственной покалеченной жизни, горькой доли поденщика-пьяницы. Его волнует будущее Польши, вырождение нации, «мельчание души» народа в самых глубоких его недрах - среди простого люда. В прошлом мастер на все руки (он и сейчас ловко управляет утлой лодчонкой, перевозя пассажиров через стремительную Ангару), Костя «обезумел от душевной боли», от сознания своего бессилия перед «мерзкой действительностью».

    Рассказ «Перевозчик» нельзя отнести к числу писательских удач (образ главного героя - ходульный, язык рассказа неоправданно высок, рассказ изобилует риторикой). [* Ср.: Марченко. Заметка о новейшей польской беллетристике. - «Русские ведомости», 1889, № 182, стр. 3.] Но место, где герой вспоминает о прошлом, не изгладившемся из памяти, - о полесских лугах, о милом его сердцу Буге, - высоко поэтично. На нем лежит печать несомненного мастерства.

    Сибирским рассказам Шиманского присуща еще одна общая черта - гуманизм. Писатель в полной мере разделяет со своими героями лишения и тяготы ссыльной жизни. Но эти обстоятельства не подавили в нем, по словам критики, а мы добавим – и в героях его рассказов - «высоко нравственного идеала». «Соприкосновение с полудиким населением на поле общей борьбы с враждебными человеку силами природы, - писал один из русских критиков, - благотворно сказалось на его творчестве, сообщило его гуманизму светлый и широкий характер». [* Веневич. Очерки современной литературы. - «Русский курьер», 1888, № 96.]

    Отдавая все писательские симпатии своим соотечественникам, которые выступают главными героями его рассказов, [* Герои рассказов Шиманского - ссыльные поляки - жестоко страдают. Но само страдание, по мнению автора, как бы возвышает, приподнимает их над окружающим миром. Вот почему писатель порой явно идеализирует своих героев. Так, например, Матвей Мазур («Матвей Мазур») предстает перед читателем в ярко романтическом свете: это человек гигантского роста, силой и обликом напоминающий героев русских былин.] Шиманский увидел светлое начало и в сынах суровой северной природы. Иными словами, польский писатель сумел подняться до общечеловеческой правды. Эта черта делает творчество Шиманского созвучным лучшим произведениям современной русской литературы и в первую очередь циклу сибирских рассказов В. Г. Короленко.

    Известное сходство жизненных судеб и художественной манеры обоих писателей, как указано выше, не раз отмечалось в литературе. «Когда читаешь рассказы Адама Шиманского «Мацей Мазур», «Сруль из Любартова», «Две молитвы», - замечала С. Михайлова, - невольно приходят на память знакомые рассказы Короленко «Ат-Даван», «Соколинец», «Лес шумит». [* «3а 7 дней», 1913, № 21, стр. 459-460.]

    Справедливо указывая на известное сходство сибирских рассказов названных писателей, современная русская критика, однако, упустила из виду одно существенное обстоятельство. Последнее состояло в том, что «старая» как для польской, там и в еще большей мере для русской литературы тема каторжной Сибири получила в произведениях Короленко и Шиманского совершенно новое реалистическое освещение.

    Много сходного было в судьбах русского и польского художников. Сибирские впечатления на долгие годы определили их творчество. Еще больше точек соприкосновения можно обнаружить в их художественной манере. Адам Шиманский учился у Короленко мастерству новеллиста. Ему суждено было «открыть новую эру в истории этого жанра в отечественной литературе». [* Ср. предисловие Гжималы Седлецкого в кн.: A. Szymański. Szkice. Warszawa, 1921, str. 2.] Вслед за русским писателем Шиманский широко использует прием «письма с натуры», чтобы подчеркнуть достоверность изображаемых событий. В его новеллах, как и у Короленко, ясно ощущается присутствие автора-рассказчика, который выступает страстным судьей окружающего его мира. Последний не только оценивает отдельные события и явления. В любых условиях он ищет в окружающих проявления высоких человеческих качеств. Автор-рассказчик встречается с одним из действующих лиц рассказа, знакомится с ним в пути или по прибытии на место. Обычно они ведут беседу, причем их диалог часто прерывается публицистическими рассуждениями, репликами автора или пейзажными зарисовками.

    Пейзажу у польского писателя, как и у Короленко, принадлежит важная композиционная функция. Он служит основным компонентом картины тяжелой, наполненной страданий и лишений жизни, которую ведут здесь люди. Изображая северную природу, Шиманский постоянно подчеркивает разлитую в ней неподвижность, мертвую тишину. Вот описание зимы в рассказе «Пан Андрей»: «Огромная Якутская область уже 2 месяца как скована в железных объятьях суровейшей в мире зимы; жуткие, постоянно усиливающиеся морозы, казалось, издевались над миром и светом, человеком и солнцем. Холод, для обозначения которого в нашем (польском. - Л. Р.) языке нет даже определения, повеял над землею таким пронизывающим морозом, что казалось, будто всякая жизнь должна замереть на этой несчастной земле. Якутская зима, когда она развернется как следует, не безумствует уже, как это бывает у нас, но с величавым могуществом силы, не знающей сопротивления, морозит и убивает спокойно. Постепенно усиливающиеся морозы все более сгущают воздух, который, наконец, встает неподвижным столбом над Приленским краем и, кажется, гнетет и давит его своим весом. Черная ночь и гробовое молчание царят над землей». [* «Живописное обозрение», 1895, № 7, с. 38.] Природа у Шиманского в большей мере, чем у Короленко, [* В сибирских очерках Короленко осторожно пользовался яркими красками, дабы не нарушать общего мрачного колорита, строго подчиненного основному тону повествования. Вместе с тем он «постоянно восторгался величественными видами Сибири» (ср.: Л. С. Куник. Сибирские рассказы В. Г. Короленко. Киев. 1961, стр. 9).] выступает по отношению к героям его рассказов как грозная враждебная сила. Такова неукротимая Ангара, готовая каждый миг опрокинуть лодку перевозчика Кости («Перевозчик»), леденящий душу ветер - хиус («Столяр Ковальский»), вой снежной бури, сливающийся со стоном отчаявшегося ссыльного («Мацей Мазур»). Нарочито мрачные краски, которыми Шиманский пишет природу далекого Севера, призваны оттенить и усилить впечатление крайнего одиночества, оторванности от жизни ее невольных обитателей.

    Отсутствие правильной исторической перспективы не дало возможности польскому писателю выразить, как это сделал Короленко, «предчувствие назревающих перемен». Не суждено было А. Шиманскому подняться до высот художественного мастерства замечательного русского писателя, [* Речь идет об оригиналах, а не скверных прижизненных русских переводах рассказов писателя.] «хотя в разработке отдельных мотивов он нимало ему не уступал». [* Критик Веневич считал писательской удачей разработку Шиманским мотива тоски по родине, который, но словам критика, более удался ему, нежели Короленко («Русский курьер», 1888, № 96). С Веневичем согласен соотечественник писателя критик В. Фельдман. «После рассказа Сенкевича «Фонарщик» никто так сильно не выразил чувства тоски по родине, как  это сделал Шиманский в „Сруле из Любартова”» (W. Feldman. Współczesna literatura polska 1880-1904. Warszawa, 1905, str. 200).]

    На воспитание литературных вкусов Адама Шиманского, кроме автора «Истории моего современника», оказали влияние, по-видимому, и другие русские писатели. К сожалению, мы не располагаем указаниями самого автора относительно его «духовных учителей». Несомненно, однако, что длительное пребывание польского писателя в России, личные контакты в литературных кругах Петербурга, наконец сами его произведения позволяют, на наш взгляд, расширить круг его «литературных симпатий». В одном ряду с Короленко можно назвать Л. Н. Толстого и Ф. М. Достоевского. В литературных традициях названных писателей создана новелла Шиманского «Гануся», в образе которой современные критики находили черты, сходные с Катюшей Масловой из романа «Воскресение». [* С. Михайлова. Адам Шиманский. - «За 7 дней», 1913, № 21, стр. 19. - Из упомянутой выше новеллы, а также речи польского писателя на торжественно-траурном заседании в честь Л. Толстого (Краков, 27 ХІ 1910) можно заключить, что А. Шиманскому было близко религиозно-этическое учение автора «Войны и мира». Вслед за Толстым Шиманский называл труд и любовь высшими критериями общественной этики, а решающий фактор переустройства общества видел в нравственном самоусовершенствовании (ср.: А. Szymański. Lew Tołstoj. Istota jego działalności. Kraków, 1911). Заключая свою речь, Шиманский выразил сожаление по поводу якобы недостаточно широкой популярности произведений Толстого в Польше. С этим нельзя полностью согласиться. Произведения Толстого поляки читали как в многочисленных переводах, так и в оригинале (см. библиографический указатель Ю. Битовта: Граф Л. Толстой в литературе и искусстве. 1903, с. 281-284; ср. также: Б. Я. Бялокозович. 1) Лев Толстой и Польша. - «Ученые записки Горьковского гос. унив.». вып. XXIX. Серия историко-филологическая. Харьков, 1956, стр. 3-43; 2) Lwa Tołstoja związki z Polską. Warszawa, 1966.]

    Защитник прав человека, гуманист и демократ Адам Шиманский будил своими сочинениями добрые чувства, активные творческие силы. Рисуя жизнь польских ссыльных в Сибири, он показал, что ни суровые природные условия, ни униженное бесправное положение не способны истребить в изгнанниках страстного желания свободы, помешать проявлению лучших человеческих качеств. Эту сторону творчества А. Шиманского А. И. Яцимирский, автор капитального труда по истории польской литературы второй половины XIX века, назвал «яркой реабилитацией человека». Последняя, по словам критика, делала сибирские новеллы Шиманского «опасными» в глазах русских властей. [* Имя А. Шиманского часто встречается в отчетах цензоров. Известно, что упомянутый выше очерк о Л. Толстом, предназначенный для петербургской газеты „Głos”, подвергся запрету. Подробнее об этом см.: А. И. Яцимирский. Новейшая польская литература от восстания 1863 года до наших дней. Т. 1. СПб., 1908, стр. 408-409.] Эта же сторона творчества польского писателя наряду с реалистическим показом сибирской ссылки сближала рассказы Шиманского не только с произведениями В. Г. Короленко и Л. Н. Толстого, но и со всей передовой русской литературой последней четверти прошлого столетия. [* Одним из общих моментов, сближавших творчество А. Шиманского с современной ему русской литературой, было использование фольклорных мотивов в рассказе «Аксинья», на что указал Ю. Кшижановский (J. Krzyżanowski. Z pogranicza folklorów polskiego i rosyjskiego. –W ks.: O wzajemnych powiązaniach literackich polsko-rosyjskich. Wrocław-Warszawa-Kraków, 1969, str. 10).]

    *

                                                                   ПРИЛОЖЕНИЕ

              БИБЛИОГРАФИЯ РУССКИХ ПЕРЕВОДОВ И ИЗДАНИЙ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

                          АДАМА ШИМАНСКОГО В РОССИИ И ЛИТЕРАТУРА O НЕМ

                                                                ПЕРЕВОДЫ

                                                                       1886

    Пища якутов.  «Изв. Восточно-Сибирского отд. РГО», т. XV. № 1-3 за 1885 год. Иркутск, 1886, стр. 319-320.

    Сруль из Любартова. - «Восход», № 12, стр. 165-176.

                                                                        1887

    Szkice, t. I. Petersburg, 160 str.

                                                                        1888

    Сруль из Любартова. - «Одесский вестник», № 139, от 23 V.

    Матвей Мазур. - «Русский курьер», №№ 27, 28, 31, 33.

    Мацей Мазур. - «Русская мысль». № 3, стр. 140-167.

                                                                          1890

    Столяр Ковальский. - «Газета Гатцука», № 34, стр. 586-591.

    Пан Кравчиковский. -  «Русские ведомости», № 256 от 17 ІХ.

                                                                          1891

    Szkice, t. IІІ. Wyd. 3. Petersburg, 160 str.

                                                                          1892

    Перевозчик. - «Сибирский сборник», вып. 1. М., стр. 66—99.

    Земляк. - «Русские ведомости», № 251 от 11 IX.

                                                                             1893

    Сочельник на чужбине. - «Сибирский сборник», вып. II. Иркутск, стр. 25-42.

    Тоска по родине. - «Мир божий», № 3, стр. 151—160.

                                                                             1895

    Пан Андрей. - «Живописное обозрение», № 7, стр. 127-129.

                                                                             1897

    Пан Антон. - «Сибирь», № 79, стр. 141—142.

                                                                            1900

    Сруль из Любартова. - В кн.: Еврейские силуэты. М., стр. 155-171.

    Сруль из Любартова. - «Сын отечества» (еженед. прилож.), №№ 4-5.

                                                                             1901

    Тоска по родине. - «Народное благо», № 3, стр. 35-39.

                                                                             1905

    Сруль из Любартова. - «Образование», № 1, стр. 105—113.

                                                                               1906

    Неудавшийся пир. - «Русские ведомости», № 42 от 12 II.

    Происхождение и действительное значение слова «Тунгус». - «Этнографическое обозрение», 1906, кн. LХII, стр. 106-117.

    Сруль из Любартова. - «Слово», 1906,. от 16 XI.

    Тоска по родине. М., 15 с.

        Рец.: «Книга», 1907, № 20, стр. 14; «Вестник воспитания», 1907, № 4. Критика и библиография, стр. 59.

                                                                                  1909

    Сруль из Любартова. - В кн.: Евреи в польской литературе. Киев, стр. 99—109.

                                                                                  1911

    Сруль из Любартова.- В сб.: Из одного русла, т. II. М., «Польза», с. 32-43;

        2-е изд. М., 1912; 3-е изд. М., 1914.

                                                                                   1913

    Столяр Ковальский. - Лит. приложение к № 21 журнала «За 7 дней».

                                                                                   1915

    Как бог сотворил человека. - «Ярославские зарницы» (прилож. к газ. «Голос»), 1915, №43.

                                                                                   1916

    Szkice. М., 1916, 87 str. Издание сына автора.

                                                                                 1917

    Неудавшийся пир. - «Семейные вечера», № 2, с. 99-110.

    Сруль из Любартова. М., «Универсальная библиотека», 1917, 15 стр.

                                                                                 1922

    Неудавшийся пир. - «Всемирная иллюстрация», № 6, стр. 4-6.

                                                     ЛИТЕРАТУРА  О  ШИМАНСКОМ

    Веневич. Очерки современной литературы. - «Русский курьер», 1888, № 96.

    А. Марченко. Заметки о новой польской беллетристике. - «Русские ведомости», 1889, № 182 от 4 VII.

    А. Сахарова. Проблески славянской взаимности у поляков. - «Славянские известия», 1890, № 19, стр. 374-375.

    А. Н. Пыпин. История русской этнографии, т. IV. СПб., 1892, стр. 319.

    Аквилон [П. Ф. Якубович]. Сибирь прежде и теперь. - «Восточное обозрение», 1896, № 7.

    Энциклопедический словарь. СПб., 1897, том 4 (дополн.).

    Кучинский. Новое в польской литературе. - «Новое время», 1903, № 9781.

    А. И. Яцимирский. Новейшая польская литература, т. 2. СПб., 1892, стр. 312.

    С. Фелицын. Польский Короленко. - «Вестник литературы», 1911, № 10, стр. 253-255.

    С. Михайлова. Адам Шиманский. - «За 7 дней», 1913, № 21, стр. 459-460.

    Е. Сергеева. А. Шиманский. - «Проталинка», 1916, № 5, стр. 302-306.

    Л. Козловский. Памяти Адама Шиманского. - «Русские ведомости», 1916, № 72 от 29 III.

    Энциклопедический словарь Гранат, т. 41, 1931, стр. 602.

    Короленко в Амгинской ссылке. Якутск, 1947, стр. 53.

    В. Г. Короленко. История моего современника, кн. 4. М., 1948, стр. 299, 302, 324, 405.

    Г. А. Бялый. В. Г. Короленко и польские писатели. - «Научный бюллетень ЛГУ», 1946, № 11-12, стр. 61-65.

    П. И. Вепринский. Короленко и польские сибироведы Шиманский и Серошевский. - В кн.: Вопросы изучения и преподавания литературы. Тюмень, 1966. стр. 122-134.

                                                           Указатель имен

    Шиманский А.  91, 93-101, 104.

    /Россия и Запад. Из истории литературных отношений. Ленинград. 1973. С. 91-104, 337./

 

 

    РОВНЯКОВА Людмила Ивановна (20. 04. 1928, Ленинград); в ИРЛИ с 01. 11. 1959 по 30. 06. 1986.

    В 1953 окончила слав, отд-ние филол. ф-та ЛГУ В 1953-54 преподавала в рус. школе при Посольстве СССР в Народной Республике Болгария. В ИРЛИ принята ст. науч.-техн. сотр. в Сектор взаимосвязей русской литературы с зарубежными, где занималась изучением русско-польск., русско-болг. и русско-серб. лит. связей XIX в. В 1968 переведена в мл. науч. сотр.; в 1970 защитила канд. дисс. «Вацлав Серошевский в России. (Из истории польско-русских литературных отношений конца XIX-XX веков)». С 1978 была чл. специализированного Учен. совета при филол. ф-те ЛГУ. Авт. около 100 науч. работ, многие из к-рых переведены на слав. яз. Участвовала в колл. тр.: «Из истории русско-славянских литературных связей XIX века» (М.; Л., 1963); «Русско-европейские литературные связи» (М.; Л., 1966); ПССиП И. С. Тургенева; «Тургеневский сборник. Материалы к Полному собранию сочинений и писем И. С. Тургенева. I»; То же. II. Вып. 1-2 (М.; Л., 1964, 1966); «Восприятие русской культуры на Западе» (Л., 1975); «Русско-болгарские фольклорные и литературные связи» в 2 т. (Т. 2. Л., 1977); «Взаимосвязи русской и зарубежных литератур» (Л., 1983).

    Имеет две правительств, награды Госсовета Народной Республики Болгарии.

    [С. 513-514.]